Ирану не нужно лицо. Его соперникам нужна причина

Иранская система сохраняет устойчивость без публичного верховного лидера, тогда как новый оборонный пакт Саудовской Аравии, Турции и Пакистана уже обнаруживает внутренние противоречия.

Ирану не нужно лицо. Его соперникам нужна причина

Гершон Коган, PhD — востоковед, журналист, специалист по Ирану

 

 

Большую часть лета в самом Тегеране куда важнее вопроса «когда закончится война» был другой: функционирует ли вообще верховный лидер как действующее лицо. Моджтаба Хаменеи не появлялся на публике с момента вступления в должность в марте. Два письма, несколько указов и одно недатированное видео, где он якобы присутствует на религиозном занятии, — вот и весь визуальный след человека, формально отвечающего за государство, ведущее войну. Противоречили себе даже иранские чиновники: в июле президент Пезешкиан говорил государственному телевидению, что контакт с лидером «расширяется день ото дня», а несколько недель спустя назвал общение с ним «крайне затруднённым». Разрыв между этими двумя фразами какое-то время был самым интересным фактом об Иране.

А затем, за два дня в середине августа, разрыв закрылся — не появлением, а подписью. Канцелярия Хаменеи выпустила шесть указов, перекроивших верхушку военного руководства: новый начальник генштаба, новый командующий КСИР, новый командующий флотом КСИР, новый глава Басидж. Днём раньше президент Пезешкиан назначил Мохсена Резаи — 71-летнего ветерана ирано-иракской войны и одного из отцов-основателей КСИР — секретарём Высшего совета национальной безопасности, а Хаменеи объявил его своим личным представителем в этом же органе.

Это не был жест человека, доказывающего, что он жив. Это было нечто более важное: доказательство того, что сам вопрос перестал иметь значение. Подписал ли эти шесть указов дееспособный Моджтаба Хаменеи, ослабленный человек, ставящий подпись под тем, что ему приносят, или руководство КСИР, действующее его именем и его печатью, — система в любом случае выдала один и тот же результат. Командные цепочки заполнены. Война продолжается. Исламская Республика никогда не была режимом, живущим и умирающим вместе с пульсом одного человека, и август тихо это подтвердил: институт продолжает работать сам по себе, безразличный к вопросу, которым весь мир задавался месяцами.

За девятьсот километров оттуда, на той же неделе, проверке подверглась легитимность иного рода — построенная не на институциональной глубине, а на подписи, едва успевшей высохнуть.

Глава турецкого МИД Хакан Фидан на саммите в Эль-Аламейне назвал Египет «одной из братских стран, с которыми мы советуемся в первую очередь по всем вопросам», и заговорил о будущем, в котором оборонный пакт, который Саудовская Аравия, Турция и Пакистан подписали в Мекке шестью днями ранее, не останется ограниченным тремя участниками. Глава египетского МИД Бадр Абдельатти ответил фразой, построенной так, чтобы закрыть дверь, не хлопнув ею: оборонные обязательства, сказал он, потребуют углублённого изучения на предмет соответствия конституции Египта и уже принятым страной правовым обязательствам. Какое именно обязательство он имел в виду, он не уточнил. Но в каждой столице, читавшей это заявление, прекрасно поняли, о чём речь.

Две истории. Одна — о режиме, которому больше не нужно доказывать, что лицо живо. Другая — об альянсе, который на первой же неделе своего существования обнаружил, где проходит его граница.

 

Сигнал внутри подписи

 

При внимательном чтении назначения несут второй смысл — не о преемственности власти, а о смене курса. Мохсен Резаи не просто сменил Мохаммада Багера Зольгадра на посту секретаря Высшего совета национальной безопасности. По данным Radio Free Europe/Radio Liberty, часть тегеранских элит читает эту рокировку как подтверждение того, что новый лидер с самого начала не вполне разделял линию, которую Совет проводил по так называемому Исламабадскому меморандуму — рамке, определявшей, как предполагается, переговорную позицию Ирана в отношении Вашингтона. Зольгадра назначили на этот пост ещё в конце марта, в первые дни после убийства Али Хаменеи, когда главной задачей было просто не допустить вакуума власти. Пять месяцев спустя вакуум заполнили заново — и на этот раз речь идёт не о рутинной ротации, а о коррекции курса.

Доказательство — не программная записка, а одна нарочито туманная фраза, настолько тёмная, что ей потребовался собственный толкователь. Хаменеи, по имеющимся данным, дал понять, что «в принципе» был не согласен с направлением, которое взял Совет по меморандуму, — формулировка достаточно расплывчатая, чтобы сама по себе почти ничего не значить. Разъяснил её сам Резаи: когда лидер говорит, что в принципе придерживался иного мнения, объяснил он, это значит, что предложенный им путь был лучше того, по которому фактически пошёл Совет. Это не сторонняя аналитика — это сам режим, устами утверждённого посредника, излагающий собственные внутренние разногласия во фразе, рассчитанной на то, чтобы её без конца цитировали именно потому, что она говорит меньше, чем кажется на первый взгляд.

Это тот регистр, в котором иранская власть всегда предпочитала вести свои настоящие споры, — не декларативный, а угадываемый по тому, кого назначают, кого переводят на почётную, но лишённую реальных полномочий должность, и кому поручают растолковать смысл туманной фразы. Перевод Зольгадра в «политические советники верховного лидера» — стандартный для режима способ отстранить человека от рычагов власти, не признавая вслух, что это понижение. Если читать все назначения вместе, они говорят больше, чем просто «Хаменеи укрепляет личную власть». Они говорят: подход Совета к переговорам с Вашингтоном не пережил смену власти в неизменном виде, а силовой блок Ирана теперь возглавляют люди, изначально считавшие прежнюю линию слишком мягкой.

Это не означает, что Тегеран окончательно предпочёл конфронтацию дипломатии: сам Резаи всю войну публично держал непримиримый тон, притом что государство продолжает — пусть и неровно — вести переговоры по Ормузскому проливу. Но назначения ясно показывают: спор о том, насколько жёстким должен быть курс, тоже далёк от завершения, а новый лидер только что сдвинул внутренний баланс собственного правительства в пользу тех командиров, которые с самого начала не принимали логику меморандума. Режим, не зависящий от пульса одного человека, всё равно может решительно меняться в зависимости от того, какую из своих фракций этот человек решает выдвинуть.

 

Приоткрытая и снова закрытая дверь

 

Оборонному пакту, подписанному в Мекке, было всего шесть дней, когда он столкнулся с первым настоящим испытанием — и вопрос был не военный. Здесь важна точность, потому что соблазн прочитать происходящее как «Египет отверг новое суннитское НАТО» смазывает более интересную деталь. Египет никогда не был запоздалым кандидатом, которого уговаривают со стороны, — он с самого начала сидел за столом переговоров. Его глава МИД встречался с пакистанским, саудовским и турецким коллегами на полях мартовского саммита в Эр-Рияде — на переговорах, которые, по данным Middle East Eye, были попыткой Турции выстроить не трёхсторонний, а четырёхсторонний пакт. Тот ранний трек ни к чему не привёл, и к моменту подписания договора в Мекке в августе Египет уже полностью выпал из конструкции — и ни одна из сторон публично не объяснила почему. Августовское приглашение Фидана, таким образом, было не попыткой привлечь нового партнёра, а повторной попыткой открыть дверь, которую Анкара уже однажды пробовала удержать открытой — и не смогла.

Отказ Каира обнажает не слабость самого пакта, а подлинное расхождение в том, что на самом деле строит каждый из трёх его участников. Министр обороны Пакистана говорил о более широкой исламской системе коллективной безопасности в терминах, откровенно направленных против Израиля, — формулировку, которую Исламабад может себе позволить, поскольку у него нет мирного договора с Иерусалимом, который нужно беречь, зато есть шанс впервые оказаться в центре ближневосточной архитектуры безопасности, а не на её периферии. Турция хочет регионального лидерства и открыто говорит, что не намерена ограничиваться тремя участниками. Расчёт Саудовской Аравии — самый значимый из трёх и наименее проговорённый вслух: аналитики Belfer Center читают этот пакт как подтверждение того, что Эр-Рияд, по крайней мере сейчас, отступил от идеи присоединения к Авраамовым соглашениям, предпочтя всё ещё гипотетической нормализации с Израилем вполне конкретную оборонную гарантию — вместе с партнёром, обладающим ядерным оружием. Три страны, три разные причины подписать один и тот же документ — и вежливый отказ Каира лишь сделал эти различия видимыми для всех, кто наблюдает со стороны.

Это структурное различие важнее, чем формулировка договора о том, что нападение на одного участника считается нападением на всех. Иранская региональная сеть, что бы о ней ни говорили, строилась на подлинно общей идейной платформе — хомейнистской доктрине, словаре «мостазафин–мостакберин», который Али Шариати привил персидской политической мысли, десятилетиях финансирования и подготовки, породивших союзников, говоривших, пусть и инструментально, на одном идеологическом языке. То, что складывается вокруг Ирана сейчас, — совсем другое. Это коалиция государств с пересекающимися страхами, но расходящимися интересами, которая в реальном времени выясняет, кто из её членов может позволить себе выступать открыто антиизраильской силой, а кто нет. Иран строил сеть. Его соперники только начинают строить архитектуру — а архитектура, возведённая по разным чертежам, обычно обнаруживает трещины рано, а не поздно.

 

Что на самом деле изменилось

 

Если сопоставить обе истории, проступает картина, которую не улавливал ни один из заголовков по отдельности. Иран всё лето почти невольно доказывал, что его устойчивость никогда не находилась там, где её искали сторонние наблюдатели, — не в здоровье одного человека, не в его публичных появлениях и даже не в определённости насчёт того, чья рука в действительности подписала шесть указов за одну неделю. Система выдержала гибель одного верховного лидера, месяцы неясности насчёт следующего и внутренний спор, достаточно острый, чтобы потребовать собственного толкователя, — и при этом продолжала заполнять командные посты, продолжала вести войну, продолжала работать так, что со стороны не отличить от здорового, слаженного института. Это не доказывает, что Исламская Республика сильна в том смысле, в каком уверяют её защитники. Это доказывает, что она никогда не была устроена так, как полагали её критики.

Коалиция, складывающаяся вокруг Ирана, в реальном времени сталкивается с обратной проблемой. Дело не в нехватке ресурсов: саудовские деньги, турецкий военно-промышленный потенциал и пакистанская ядерная гарантия — едва ли не самая серьёзная комбинация, какую регион собирал за последние десятилетия. Не хватает того, чего иранской сети недоставало даже в самые слабые её времена, — общей причины существовать. Эр-Рияд покупает страховку от войны, которую не выбирал. Анкара покупает региональное лидерство. Исламабад покупает значимость. Каждая из этих сделок рациональна сама по себе. Ни одна из них не идеология — и тихий отказ Каира в Эль-Аламейне стал первым моментом, когда эта разница стала очевидна для кого-либо за пределами четырёх министерств иностранных дел, участвовавших в переговорах.

Ни один из этих сюжетов не должен утешать тех, кто надеется на устойчивый исход. Режим без персоналистского центра тяжести гораздо труднее обезглавить — последняя серьёзная попытка именно этого дала Мохсена Резаи и шесть жёстких генералов, а вовсе не вакуум власти. А коалиция, построенная на расходящихся интересах, а не на общем убеждении, не обязательно окажется хрупкой: само НАТО семьдесят лет доказывало, что пересекающийся страх способен пережить отсутствие общей веры — пока страх остаётся пересекающимся. Открытый вопрос в том, удержится ли общий страх Саудовской Аравии, Турции и Пакистана так же прочно, как держались иранские институты без функционирующего лица во главе.

В любом случае исчезает та оптика, через которую большая часть западных комментариев читала эту войну: будто выживание режима зависит от пульса лидера, а новые альянсы нужно понимать прежде всего через то, против кого они направлены. Тегеран только что показал, что первая предпосылка всегда была слабее, чем казалось. Мекка только что показала, что вторая работает лишь тогда, когда все за столом переговоров действительно боятся одного и того же, — а это не так: не каждая столица региона боится одного и того же.


 

Гершон Коган — PhD по персидской филологии, пишет об иранской политике, культуре и языке войны. Публикуется в Begin-Sadat Center for Strategic Studies (BESA) и регулярно — в русскоязычных израильских изданиях.